Легенда Рейлана

Объявление

Фэнтези, авторский мир, эпизоды, NC-17

Марш мертвецов

В игре июль — август 1082 год


«Тайна забытого города»

Ритуал очищения и освобождения прошли успешно. В Зенвуле больше нет ни призраков, ни нежити, ни тёмной энергии. Экосистема города возрождается. В него вновь возвращаются звери и птицы. Проклятое Древо Костей в центре города полностью уничтожено, на его месте теперь стоит Страж-дерево. Болезнь Роза немёртвых полностью не исчезла, но теперь новых заражений не будет. Пока дух всё ещё в теле смертной девушки и мир полностью не очистился от тёмной энергии, которая растянулась далеко за пределы Остебена, болезнь останется.



«Не по-божески!»

В Остебене по-прежнему остаётся проблема голода. Беженцы из заражённых городов и деревень с неохотой возвращаются на земли своих сюзеренов. Триумвират, пользуясь послаблением короны, влияет на умы людей, настраивая их против короны, некромантов и союза с вампирами. Поставки продовольствия между Альянсом и Остебеном прекращены. Люди ищут новый источник пищи, обращаясь за помощью к эльфам.



«Жатва»

Войска столицы направляются к городам-близнецам, чтобы дать бой Культу Безымянного и освободить Атропос и Акропос из-под гнёта культистов. Культ сдаёт Атропос без боя и стягивает силы к Акропосу, где разгорается полномасштабная битва. Первые Ключи из Силентеса активированы, что провоцирует Мёртвое древо поднять новое войско нежити и уничтожить всё живое, что есть на материке.



«Венец или Кровь»

В Северных землях ухудшается ситуация, голодные бунты выходят из-под контроля. Вампиры требуют крови и свержения императора. Между кланами натягиваются отношения. Лэно повернулись спиной к короне и выжидают момента нанести удар. Принцесса сбежала из столицы вместе с братом-бастардом и по слухам укрывается в Хериане, а сам император сидит на троне, который ему не принадлежит.



«Тени былого величия»

Силву столетиями отравляли воды старого Источника. В Гилларе изгнанники поклоняются Змею, на болотах живёт народ болотников, созданный магией Алиллель. Демиурги находят кладки яиц левиафанов на корнях Комавита, которые истощают его и неотвратимо ведут к уничтожению древа. Королеву эльфов пытается сместить с трона старый род, проигравший им в войне много лет назад. Принцессу эльфов пытаются использовать в личных целях младшие Дома Деворела, а на поле боя в Фалмариле сходятся войска князя-узурпатора и Ордена крови.


✥ Нужны в игру ✥

Джошуа Элиор Лангре Сивила Лиерго Айрэн ди’Кель
Игра сезона

По всем вопросам обращаться к:

Шериан | Марек

Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Легенда Рейлана » Личные отыгрыши » Дом Грома


Дом Грома

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Отправившись с поручением Консула Огненной Инквизиции Чеслав оказывается в отдалённом краю, где жизнь, и смерть, приправленные позолотой алчности и самолюбия, начинают играть совершенно неожиданную роль.

Нет зверя свирепее человека, если к его страстям присоединяется власть.

Отредактировано Чеслав (2019-06-27 03:44:17)

+1

2

1. Мерзлота.

Массивные стены Алешда, бархатные от изморози, его келейные окна леденцовой теплоты, уютный, зажиточный, винно брусничный запах и синеватое курево дымоходов остались далеко позади инквизитора. Узкая дорога, безлюдная и каменистая, уводила его на юго-восток, к призракам горных хребтов, к Стшельне, и от неё – к Дому Грома.
Невысокий, крепко сбитый и широкогрудый конь местной породы двигался собранной рысью, не обращая внимания на капризные вздохи вьюги, то затихающие, то вспенивающей по обочине целые столбы снега, которые преследовали огненного последние несколько дней.

Злыдно осень, пролетевшая по Остебену колесницей шальных вихрей, запряжённых стегущими проливными дождями, с первых дней зимы обернулась лютым дыханием морозов и завальными снегопадами. Леса и реки, укрывшись пушистым зазимьем притихли, в мудрости сберегая силы до неизбежного шествия весны. Но люди по природе суетны. Они накидывают на себя шкуры, содранные с мёртвых животных, подкидывают в очаги уголь, хлебают жидкости, обжигающие нутро, и продолжают вершить свои дела.

    - Ухх, метель заегозила, словно сами ведьмы пляшут в лад, - пробурчал Чеслав, с ворохом снежинок вваливаясь в просторную, жарко натопленную корчму, - Доброго времени суток, почтенные!, - по обычаю заезжих поздоровался он первым с заседавшем перед ним обществом.
Сидели здесь местные, в домотканных войлочных кафтанах, с резными изогнутыми трубками в зубах. Лица сдержанные, даже у молодых, с вьевшейся каменной пылью. Широкие покатые плечи, мозолистые руки трудяг. Взгляды прямые, либо неприкрыто в бок, настороженные.

А по соседству, но не рядом, своей отдельной композицией – пяток вьюнов зубоскалов. Не молодняк, не старики. У кого нос серпом, у кого картохой, кому по роже прилетало, да видать не хворостинкой. Только лисьим прищуром, и что дублёные все, как плавающие путешествующие, которым по непогоде то в стуж, то в печь по миру колесить приходится, схожи, но сразу видать – одного поля ягоды.
По первоприходу чужака местные лёгкий интерес явили – переглянулись между собой, и головы, как псы любопытные к плечу склонили, ответили басами негромко, но приветливо. Но одномоментно насупились, - как Вальдштайн от промёрзшего плаща избавился и фойрров знак, да инквизиторское обмундирование открыл, - отяжелели лицами, набычились и запыхали своими трубками как заведённые.
Авантюрная компания обратным манером – на пороге Чесу покивали лишь развязно, без внимания, зато оценив тиснёной кожи арбалетный чехол, и остальное всё, что без грамот и слов о положении огненного всем у кого есть глаза ясно излагало, затихли и вылупились на него, льстиво лыбясь, а главарь их, сверкнув хитрющим котовским глазом, громко ответил:
    - С благополучным прибытием, милсдарь инквизитор.
    -  До прибытия моему гнедому дорогу ещё топтать и топтать, - Чес расположился за пустым столом, и с любопытством окинул окружающее взглядом. Промелькнувшая немая сцена ускользнула от его внимания, - Эй, хозяин! Подавай что есть горячего у тебя с очага, хоть конину, хоть осетрину, и настойки чекушку, по крепче.
    - Дорога дороге рознь,  - заметил бойкий малый, - Если сударю в замок, до своих… - Вальдштайн кивнул, подтверждая, - То в Дом Грома много троп, и я, Бихор, могу проводить за двое суток. А своим ходом туда можно и неделю маршировать, и то не знамо придёшь иль нет.

Было о чём задуматься. Опасны горные дороги, а зимой крутенькой – вдвое. Видать плохо, льдистая наморозь под ногами, камнепады да змеистые расщелины, и столбов опозновательных там никем не выставлено. Карта у Вальдштайна с собой имелась, но в снежном молоке от неё толку- шиш, а утихнет ли метелица? С другой стороны разбойничий блеск в глазах Бихора настораживал,  с таким проводником наверняка можно воссоединиться с братьями, особенно с теми, кого уже нет в списках живых.

Хозяин корчмы, крепкий хмурый старик, собственноручно подал глубокую, миску наваристой шурпы, стопку поджаристых ячменных лепёшек, чеканную стопку и кувшин горько пряной можжевеловой настойки.
    - Почтенный, я ж не с голодного берега, ты перещедрил, - добродушно заметил ему Чес, и видя, что старик, не улыбнувшись отворачивается, - Погоди малое время, присядь, пожалуйста.
Корчмарь, горбясь, опустился на лавку.
    - Скажи мне про людей этих, - инквизитор, принимаясь за еду, кивнул на лисье сборище.
    - Люди как люди, не хуже других. Голова, две руки, две ноги, - скупо отозвался старик, - Обходных дорог ведуны, не поспоришь, каждый камень здесь им знаком. 
    - А положиться можно ли на них в пути, как думаешь?
Тень подозрения в тусклых глазах, и корчмарь по стариковски сполз с лавки.
    - Уж кто бы спрашивал.. за вас то, сударь, они живьём в снег полягут..или кого другого положат.. прощения прошу, недосуг мне рассиживать.
Чес недоумённо вскинул глаза, но дед, проворно шаркая ногами в разношенных сапогах, уже ушёл в заднюю горницу.

    - Как милсдарь, надумали?, - Бихор, как из под земли явился у стола, и изогнулся в лёгком поклоне.
    - Конь по вашим обходным тропам пройдёт?
    - Сложновато, - бродяга повёл плечами, - Но можно. Только, если вашей милости так неохота с ним расставаться, пол дороги придётся в поводу вести.
    - Идёт. Когда можем двигаться?, - инквизитор опрокинул в рот стопку, настойка жидким огнём лизнула, согревая, горло.
    - Да вот закончите трапезничать и сразу ходу, рыбята мои все пособраны, - расцвёл улыбкой Бихор.
Чеслав кивнул и жестом отпустил новоявленного проводника.
Ел не спеша, поглядывал.
Горняки сидели по прежнему молча, кучно, блымали, как сычи глазами. Гудел очаг и тонко, по щеньячи, подвывала за окнами метель. Картина, украшенная цветами и лентами, висела в углу, неуместно яркой заплатой выделяясь на серых бревенчатых стенах. Покончив с едой, Вальдштайн, дожидаясь корчмаря, приблизился, рассматривая. Бесхитростные грубые мазки изображали чёрно синюю гору, и феникса, сидящего на её вершине. С его торжествующе разверзнутых крыльев летучими стрелами низвергалось пламя, сливаясь в поток, заливавший подножие горы. Инквизитор тронул лепестки червлёной руты, хрупким сухим венком окружавшие холст. От него чуть пахло – горьковато сладким.
    - Передайте, будье любезны, хозяину, - взвесив в руке монеты инквизитор выложил их на стол, теряя терпение.
    - Всё за вас уже уплачено наперёд, - неспешно вытащив трубку изо рта значительно ответил седоусый горняк, заговорив в первый раз, как огненный явился в Стшельню.
    - Тогда это – за вас, - сухо обронил Чес от дверей.
Ему надоело это гробовое молчание в его присутствии, ускользающие взгляды, глухие стены домов, аромат мёртвых венчиков руты. Пока он, со своими провожатыми, выезжал из посёлка, ему не встретилось ни одной живой души, и только кое где в маленьких окнах светились сиротливые огоньки, да хрипло надрывались цепные кабели за заборами. Скорей бы уж добраться до замка, и ощутить себя среди своих.
___________________

По началу Чес сторожился, и любое движение Бихора и его сброда гадал на коварство, но вскоре бросил это дело. Были это люди бедовые, видавшие виды, отчаянные. И хитры, да просты. Две, на лёгком ходу, без тяжестей, ушли сразу на другую тропу, а троица с главарём да инквизитором двинулась вверх, в гору, да не прямо, а пещерными потаёнными лазами переходами. Кроме чеславского верхового шло с ними трое лошадёнок – лохматых, коротконогих, строптивых и выносливых. Тащивших каждая по такому вьюку, что Вальдштайн инда удивляться не переставал как они на крутых поворотах не летят вверх тормашками, перевешанные тяжестями.
Сразу, без малейших стеснений они признались, что переправляют в Дом Грома контрабандные товары, из Теллина, Барселя, и других мест, да помогают горнякам торговать  золотишком, в обход сборщиков налогов. Чес это слушал, но глаза возмущённо не пучил – потоканье порокам у последователей Фойрра за добродетель шло, а до королевской казны им и вовсе печали не было, пусть её блюдут те, кому по рангам положено, кто за это титлы и землю имеет.
Несколько раз Вальдштайн останавливался, вытаскивал спектум, и, бережно настроив гибкие зубчатые мембраны, записывал координаты. Контрабандисты, среди которых не было магов, издалека, с почтением взирали на хрупкие лопасти прибора, уверенные что инквизитор творит какой то обряд на удачу в делах и сохранности. Они действительно добрались без приключений, всего лишь пару раз оступившись на коварном ледяном крошеве, и с руганью и усилиями вытягивая из холодящей бездны друг друга.

   К исходу второго дня они наконец то вынырнули из студёного пещерного лабиринта, и оказались сбоку от короткого моста, перекинутого с одной стороны пропасти на другой. Вдоль скал и над обрывом тянулась внушительная зубчатая стена. Массивные башни близнецы по её краям великанами возвышались сквозь снегопад. Величественное здание, с блестящей крышей, с фасадом украшенным поднявшимися на дыбы каменными львами, с множеством окон, как на праздник залитых светом, показалось Чеславу больше похожим на дворец какого нибудь расточительного вельможи, чем на цитадель инквизиторов.
    - Добрались, слава богам, - радостно объявил Бихор, - Вы уж, милсдарь, не забудьте помянуть наши скромные труды хе хе….
Контрабандисты и Вальдштайн, не ожидавший подобного архитектурного размаха, и не успевавший крутить по сторонам головой, въехали под поднятую решётку в замковый двор.

2. Золотой водоворот.

    - Сам Фойрр распахнул над тобой свои крылья, брат, в такую непогоду пробиться!, - раскатисто приветствовал мистика Ларсен Роммао, муж роста и телосложения зело великого, похожий на гривастого медведя осанкою и мастью, бурой с проседью, с круглыми весёлыми глазами на мясистом бородатом лице, - Мы лишь чутка заранее известились о твоём прибытии, не взыщи, не все собрались на приветствие, - огненный обвёл мускулистой рукой толпившихся вкруг с дюжину молодцев, нарядных как на званый пир,  - Это Сарос, Эгберт и Леош, сыновья мои, этот зайцеухий – легонько толкнул кулаком в грудь светловолосого, тонких черт юношу, отчётливо эльфийских кровей, - Теофрид, целитель наш, без дела не сидит, да, брат? – остроухий инквизитор, ни мало не обидясь, видимо привычный к грубовато шутливой манере Ларсена, ответил, обнажая в улыбке мелкие ровные зубы.
     - С вами посидишь…то у кого чирей болючий вспухнет на причинном месте, спать не даёт, то руку с дурнины рубанут, вместо полена,  то носы поморозят – прилечь инда некогда!

Ларсен захохотал, гулко, как филин, молодёжь завторила ему, зашутейкала. Вальдштайн с мороза, с ледяной тишины и снежного одноцветья, оказался окружённым в пёстром шевелящимся кольце, не поспевал отвечать – его хлопали по плечами, стряхивали налипший снег, именовались, о чём то спрашивали, перебивая друг друга, пронзительно сияли факелы в низких настенных петлях, упоительная река ароматов клубами поднималась с кухни..

    - Хватит, братья, хватит! – громогласно воззвал бородач, приобняв замороченного гостя, - Человек с большой дороги, ни сном ни духом, а вы вцепились в него, как пёсьи дети в лошадиную голову! Отдохнёт, зазнакомитесь на ужине, там и будут вам и байки, и пляски и о делах покумекаем, а пока расступитесь, пусть в себя прийдёт.
С этими словами он махнул, как волну раздвигая, на шумливое скопище, и увёл Вальдштайна  по гранитным ступеням к жилой части замка.
    - Покемарь, брат, и спускайся к трапезной, там мои охламоны вечно гомонят так, что мёртвые в гробах вертятся, уверен, не заплутаешь. А чего если в потребностях – кликай слуг, любую прихоть в Доме Грома для тебя исполнят, - с этим напутствием Ларсен указал инквизитору дверь комнаты и удалился.

Внутри Чес огляделся, хмыкнул. Светло, просторно. Стены и высокий потолок обтянуты рыхлым зелёным бархатом, с золочёными гвоздиками, свисает кованый светильник. За расшитым цветами и дивными птицами пологом – кровать, просторов что  хоть вдоль, хоть поперёк вались, лебяжьи подушки горой, одеяло стёганное атласом до пола свисает. Комод, столик и опора под оружие, лаком крытые, цветные стёкла в окне запорошены снегом, в них смотрятся свечи и птицы и золочёные гвоздики.
Заглядевшись на роскошное убранство Чес на сразу приметил девушку, темноволосую и скуластую, стоящую на коленях по другую сторону кровати. Ладонями она сжимала костяной кубок, полный вина, а на вытянутых руках её была перекинута переливчатых шелков мужская одежда.
     - У господина Леоша сегодня День народження, - кинув на инквизитора любопытный взгляд из под ресниц и снова потупясь тихо сказала она, - Хозяин дома просит вас принять надлежащий наряд, и ни в чём себе не скупиться. Мовня топлена, - девушка мотнула головой  в сторону низкой двери из которой тянуло влажным древесным духом.
__________________________________

    - Каждый третий  – моя добыча, - хвастливо заявил Ларсен ткнув перстами, усаженными кольцами в здоровенные козлиные головы, венчанные по выпуклым лбам спиральными рогами. Между ними в беззвучном рыке грозно скалились медведи, волки, клыкастые кабаны, ниже шли ощерившиеся морды лисиц, рысей и куниц, - Любишь охоту, брат? Ристалище? А звериные бои? О, клянусь Пламенем, тебе не придётся у нас скучать, хах!
Расположились в углу музыканты – запели соловьиными голосами флейты, разлился аккомпанемент цитр и глухой перестук барабанов.
Застолье шло уже третий час, а Вальдштайн не переставал про себя дивиться окружающему.
Потолок трапезной был украшен белоснежной лепниной, стены покрывали удивительно золотистых тонов янтарные панели, пол был набран из штучных кедровых и ореховых досок. Бронзовые люстры лёгкого литья на множество свечей покачивались на цепях от вольного движения воздуха. Резной массивный стол тёмного дуба, ломился от явств, от серебряной и золотой посуды,  сердоликовых и яхонтовых кубков, разнообразнейших вин, медов, горячей баранины, уток с пряной начинкой и озёрных рыб, распластанных на хрустальных подносах.
Не менее занимательное зрелище представляли собой персоны инквизиторов. Все они, и молодые, и в возрасте, были одеты с роскошью, не виденном Чеславом ни в одном из замков. Да что там, даже праздничные сборища в Игнис, на которые влиял утончённый, сдержанный вкус Раджниша, не имели такого вызывающего, по восточному яркого убранства. Кафтаны из тонкой порчи и бархата, с золотыми нитями, жемчужной вышивкой, самых редких и ослепительных  расцветок со всего Остебена, с широкими шёлковыми поясами в мелкий, причудливый орнамент, массивные кольца на руках с рубинами, сапфирами и аметистами,  - всё это завораживало брызгами драгоценных всполохов, запахом ароматного масла, великолепием от которого кружилась голова.

Кубки поднимались сначала за приезд Чеслава, потом за года Леоша, ему миновало осьмнадцать. Следом за Инквизицию, здоровье Консула, и всё отвязней, шумнее – за оружие, за казни еретиков, жарче, яростней – за огонь Фойрров на шкуры ульвов и демонов. Кто то, небрежно,  о королевской семье- заспорили, до хрипоты и пены, похватались за ножи под нарастающий рокот барабанов, затрещало златотканное сукно, кровь на вздувшимся венами запястье – извинения, братание, кубок по кругу. Ларсен, один не пивший и помалкивавшей, как капитан идущего в бурю судна, спокойный и наблюдательный, особым манером прихлопнул в ладоши – облаком мотыльков вбежали легконогие девушки в прозрачных цветных шелках, серебряный перезвон их браслетов и улыбки карминовых губ завладели всеобщим вниманием. Кружась в танце они расселись на колени к инквизиторам, покорно подставляясь под взмокшие, жадные руки. Мельком в памяти Чеса всплыло видение – в начале ужина возле Эгберта сидела девушка. Лёгкое, скрывающее плечи покрывало, лазуритовые подвески у сухого лица, водянистая синь кругловатых глаз, невесомая золотистая прядь, выбившаяся на лоб. Она исчезла безмолвно, как только вино полилось без удержу, а речи потеряли сдержанность. Свечи постепенно догорали и гасли. Вакханалия с танцовщицами, разгоревшись под смачные телесные звуки и пение флейт, закономерно природе шла на спад. Некоторые из инквизиторов уже храпели, по простецки уткнувшись головой в стол. Кто то приголубил себе вторую зазнобу, не стесняясь опьяневших сотрапезников. Свечи гасли. Лёгкими тенями скользили слуги, подбирая разбросанные кубки, помогая подняться сударям, что сами были уже не в силах. Музыка смолкла, ужин закончился.

3. За стеной.

После раннего пробуждения Чеса хватило только отыскать с гудящей головой кувшин холодной воды, оставленный у кровати чей то заботливой рукой, обливаясь и даваясь выхлебать его, и повалиться снова спать.
Второй раз он проснулся уже к полудню.
Всё вчерашнее показалось ему ярким мороком – невиданных размеров горный замок, инквизиторы осыпанные драгоценными россыпями, шумное пиршество, льющиеся потоками сладкие вина, соловьиный голос флейты, тёплые девичьи тела, картина в лентах на серой стене..
Кто то сдержанно шевельнулся возле кровати и Чес резко отдёрнул полог, сплетя на ладони огненный клубок.

    - Опять ты, - вздохнул он, увидев вчерашнюю прислужницу снова стоящую на коленях, с кубком и нарядами, - Хмм….Ирена?
    - Приятно что у вас память не шибко пострадала с ночи, - стрельнув глазами и утыкаясь в пол, - Позволите помочь?
    - Благодарствую, я уж как нибудь со штанами без помощников  слажу, - пробурчал Вальдштайн, забирая с её рук одежду. Ему показалось что этот костюм ещё богаче и цветастей вчерашнего, - Сегодня что, ещё празднование какое?
    - Именины сердца у господина Ольштайна, как же, - ответила девушка, теребя кончик ореховой косы, - Днём будет охота, а вечером потешные огни и танцы. Все уже собрались, почитай только вас и дожидаются.
    - А что за девица здесь у вас, с золотистыми волосами, надменно синеглазая?, - пока одевался пришло в память мимолётное видение за столом.
    - Вы, небось про дочу господина Ларсена, младую Полану, - предположила Ирена, - Под такой портрет кому ещё быть, кроме ней.
    - Значит Полана Роммао, - Чес сладил наконец с наборным поясом, сплошь из серебряных блях, обвернув его два раза и закрепив хитрым манером, что б не сползал по алому шёлку туники, -Она – инквизитор?
    - А кто это? – спросила девушка распахнув пепельные глаза в чернильных стрелах ресниц на мистика.
____________________

-…. после кровавого того побоища, из отряда всего осталось пятеро. Расположились они в Доме Грома, получив всё добро и подневольных людей в своё пользование, по военному праву. Просили у Братства подкрепленья – отказали им. Перезимовали своими силами, побивая нет нет да суящихся выродков, а там и год миновал, за ним и другой. В Стшельне взяли себе верных подруг из зажиточных семей горняков, обросли потомством, угнездились основательно, - послушные кони, покрытые разноцветными бархатными попонами, позвякивая жемчужными кистями на поводьях, ходко шагали парами по горной дорожке.
Вальдштайн молча слушал Эгберта, на ходу повествовавшего о былом в Доме Грома. Кавалькада молодых инквизиторов добиралась к выверенному месту охоты. Снегопад закончился. Деревья застыли, похожие на литые сахарные фигуры, алмазным крошевом переливались в лучах холодного солнца холмистые сугробы. Вокруг стояла превеликая тишина.  Огненные и их кони, нарядные, блестящие, словно персонажи дивных сказок из расписных книжек с картинками, ехали по хрустящему белоснежному покрывалу, отражаясь в ледяных наростах.

    - Нас у родителя- трое, и любушка дочка, - продолжал молодой Роммао, самый старший годами среди братьев и тяжеловатой медвежьей статью не уступавший отцу, - Араш с двумя сынами на чеканах биться мастера, как начнут крутить вертеть, так словно у каждого не по паре рук, а по дюжине.  Чархальмов – пятеро, молодцы один к одному, кровь с молоком, туров ударом кулака опрокидывают. У старика Маркуса один до зрелых годов дожил, но ума- палата, казночей наш безсменный, и пара внучков пострелят у него растут, быстрее травы. Из ветеранских рядов Гарсес с сынком сгинули прошлым годом, только руки и ноги обглоданные нашли мы, но отомстили со всей доступной жестокостью, двое наших братьев его фамилии осталось. Вот так и выходит, что обходимся в оберёге гор своими силами, и давно уже не просим у Братства заступничества. Если  из других мест к нам и шлют кого, службу нести, так они, пообвыкнувшись, сами не хотят покидать Дом Грома. Четверо таких у нас обретается.
    - Тех, кто родился здесь, в горах, обучает то кто?
    - Отцы ума разума вгоняют. Передают всё, что сами ведают, других наук нам и не надобно.
    - Доводится выезжать в соседние земли? - продолжал расспрашивать Чес, - Любопытство не манит из дому?
    - Кому засядет крепко в голову, тот может лететь вольной птахой на все четыре стороны, никого силком не держим, - улыбнулся сквозь усы огненный, - Только веришь, брат, кто и усвистает, так воротится всенепременно, если только с жизнью не распрощается. Потому что лучше нашего уклада по всему Остебену не сыскать.  Бывал я и сам, по юности, в столице, два месяца там валанадался, как кизяк в проруби –дороговизна несусветная, узко, суетно, девки алчные, - ну их, Фойрру под хвост, эти городские блажницы. Где родился, там и сгодился – так нас отец всю жизнь наставлял.

    За  разговорами незаметно доехали до охотничьей поляны, обросшей кедром да пихтами в белом убранстве. Там уже была вытоптана слугами в снегу площадка круглая, стол походный разложен с закусками, вино подогретое, седушки раскладные, плетёные, овчинами покрытые. Спешились все, расселись. Пошли по новой заздравные тосты, разговоры шумные, Вальдштайн уж начал думать, что они сюда выехали набить брюхо, да уехать осоловевшими. Известно же, что на свежем воздухе завсегда прожорливость усиливается.  Инквизиторы так горячительными напитками увлеклись, да бараниной с чесноком, что чуть не пропустили когда слуги, уже давно звуками рогов упреждавшие что зверя гонят, не затрубил уж совсем в малой близости.

    - Хэй, гость дорогой, хочешь удаль показать? – задорно крикнул Освальд Чархальм, рослый забияка, всё которому неймнолось с приезжим братом не только меды распивать, но и парой ударов обменяться, но не со зла, а из кипучести натуры своей, - Одолжить могу!, - и он без предупреждения, плавно размахнувшись, подбросил в сторону Чеслава серебрёный чекан на длинной нарезной рукояте. Перехватить Вальдштайн подарочек успел, да чуть не выронил – притяжёлый оказался. Инквизиторы вокруг беззлобно расхохатались.
    - Благодарю за одолжение, - вспыхнув ответил маг, скрывая, что с трудом удерживает чекан- уж больно не хотелось слабосилье перед братией явить, и на острые языки на весь вечер объектом шутейным стать.
    - Ты так столичниго визитёра и укокошить мог, - нарочито упрекнул Теофрид, плотнее кутаясь в волчью шубу, по самые уши и даже не собираясь вставать, - Садись, Чес, не дури, - приметил гневные огоньки в рыжих глазах, - Тут позора нет, видишь, я сам даже не собираюсь утружаться. Это забав для громил, что сосну лбами валят,  щас увидишь.
      - Хотел укакошить так я б ему не с присказкой, а молча обухом в лоб бы залепил, - распуская на груди куртку, что бы легче дышалось, покровительственно молвил Освальд, тряхнув густой как у льва, рыжеватой гривой волос и снимая притороченную к седлу своего коня отпалированную до зеркального блеска устрашающую секиру,       - Ну а если охото добыть чего на охоте, - он гыгыкнул над своим же оборотом, – То вон там вставай, подале, что б нас примером наглядным зреть.
Понимая, что не время нос задирать, и твёрдо решив добыть на охоте голову, хоть с кого, Чес сердито встал куда указано было. Рога загонщиков переливались уже совсем рядом. Целитель и Леош остались любоваться на месте, остальные, покачивая увесистыми чеканами в привыклом порядке, шахматном, расположились на утоптанном снегу, и вот уже вылетел первый зверь – тонконогая косуля. Она тут же пала- её точёную голову снесли одним ударом, она отлетела, и шлёпнулась возле самого стола, под одобрительные выкрики. Следом, как горох, посыпались новые рогачи – то мельче то крупнее. Секира Освальда только взблёскивала на солнце- вжжух! Вжжжух! – и косила шеи, ноги, а то и тела, рассыпая вокруг себя щедрые брусничные капли. Кого не успевал порубить он, того подсекал Эгберт, как рыбу батогом бил, одним мощным ударом сверху раскалывая черепа до плечь, - зверьё бежало всё гуще, - вот уже и до третьего- Микеля Чархальма, начала поступать добыча. Стоявшему четвёртым сыну Маркуса Нъялу лишь приходилось поднимать чекан, к нему если только совсем отчаянные недобитки добирались, а Чесу, стоящему чуть поодаль и левее вообще нечего было делать - и от того становилось всё досадней и досадней.
От головы Освальда на морозе валил пар, секира шелестела как мельничьи крылья. За косулями  начали выскакивать горные козлы, с узкими, ощеренными мордами, тараном выставленными рогами – и падали одним за одним, как литься, у входа на поляну, по обе её стороны.
Уже громоздились кучи, остро пахнущие сырым свежим мясом, во все стороны были разбросаны обломки рогов, лишённые опоры головы и посечённые лохматые ноги с раздвоёнными копытами. Между блекло серых козлиных боков внезапно выросла щетинистая, чёрная как сажа, горбатая кабанья спина. Громко ухнув от натуги Освальд рубанул мощного зверя по спине, почти перерубив на двое, но, как ядро из пушки, вылетевший следом кабан, ещё крупнее и клыкастее первого, бросился инквизитору под ноги, и повалил его. Эгберт метнулся на выручку, добил визжащего подранка, выбирая момент закрутился рядом со вторым – раненый инквизитор, выхватив нож, безщадно колол зверя, прикрывая голову.  Тут на поляну, с тяжёлым топотом, взрывая копытами снег, снова выскакнул  вепрь, размеров устрашающе необъятных, с прижатыми по крысиному ушами, торчащими на клиновидной морде огромными клыками саблями – он с диким визгом набросился на поверженного инквизитора, топча и его, и своих загубленных собратьев заодно, а потом отскочил и ослеплённый бешенством бурей налетел на привязанных лошадей.
В одно мгновенье забава, казавшаяся не сложнее битья палкой по качанам капусты обернулась кровавой свалкой, сидящих вальяжно за столом как ветром сдуло, со звериным рёвом гремели ругань и крики людей. Разъярённый вепрь, изранив лошадей, теперь крутился, кидаясь с бурными хрипами, то в одну, то в другую сторону и не давая к себе приблизиться. Потерявшего сознание Освальда инквизиторам еле удалось оттащить в сторону из под его, бьющих плоть как лопата мягкую землю, копыт. В общем шуме не слышно было щелчков арбалета – один, за ним второй болт, просто отскочили от упругой щетинистой шкуры, но третья воткнулась глубоко под лопатку, уйдя в мясо по оперение. Давясь кровью вепрь споткнулся, повалился на передние ноги, и подскочившие инквизиторы точными ударами чеканов добили его. Вывернули из за снежного вала напуганные шумом загонщики, Эгберт накинулся на них с руганью, они должны были предупредить сигналами рогов, что грядёт опасный улов, да оправдывались что сами не видали кого взбудоражили.
    - Толку нет на них орать,  - оборвал грозовой поток целитель, присевший около раненного, и осторожно ощупывавший его,- Дома три шкуры сдерёшь, а сейчас вернуться нужно самым скорым ходом, у него тут грудина поломана, и ребро наружу торчит.
Все сгрудились рядом.
     - Отличный выстрел, - восхитился Леош, приобняв мистика, - Не завалил бы ты его, он ещё кому кишки выпустил!
     - Да вы то что не стреляли? – сердито отозвался Чес, ещё не выпустивший из руки арбалет, - И какой пёсий сын вам болтов с круглыми наконечниками насовал? Это ж только птицу подбить годится! Я схватил, в попыхах, первый попавшийся, а от него проку, как пригошней пожар заливать, хорошо хоть мой исправен, но можно было быстрее провернуть.
    - Тебе, брат, может странно слышать будет, но арбалеты у нас тут не в чести…
    - Позже об этом!, - оборвал хмурый Роммао, - Нам этот проклятущий хряк четырёх лошадей попортил, что б из него на том свете Фойрр шкварок нажарил..нужно кедров тонких срубить, ельника, волокуши сообразить, и Эдгара в Дом живее, пока дух в нём держится! В седле нам его не доставить.
    - Эт точно, лосятину такую..
    - Обойдёмся без волокуш, - Чес пристроил арбалет за спину, потёр глаза, формируя в памяти устойчивую картинку, - Сейчас дома будем, братья, с ветерком.
В ледяном воздухе заволновалось хрустальное марево, собираясь в невесомую линзу портала.
    - Милости прошу, - шутливым жестом показал Вальдштайн, наслаждаясь изумлённо вытянувшимся лицам, (только уже позже он узнал что в Доме Грома никогда не бывало мистиков) - Леош, Эгберт – заносите раненого! Теофрид, ты точно там нужен, со своими склянками и примочками. Я тоже откланяюсь, хватит с меня на сегодня охотничьей удали, ну а остальные по братски рассядутся на лошадей и, чай, не окалеют по дороге.
[/bа
Завершив свою ироничную тираду Вальдштайн первым отправился в портал, за ним, с лёгкой заминкой, и шёпотом помянув Фойрра, потянулись названные.
С лёгким мелодичным звоном портал рассыпался у ног оставшихся инквизиторов.

4. Травля.

    Никаких гульбищ вечером того дня уже не было.
Ларсена, не ожидавших молодёж раньше времени, перепуганные слуги  подняли на дневном сне. Он вылез, как медведь шатун, сердитый и недоумевающий – Какая кровь ручьями? Откуда в комнате гостя бездыханное тулово? Какой вепрь, какие арбалетные болты, что вы голову морочите, соплежуи люциановы, толком объясните, кто сына нашего и брата истоптал!?!
После тщательного досмотра Теофрид объявил что раненый вполне себе долго прожить может, если недельную горячку переживёт. Успокоившись немного старший Роммао пожелал выслушать во всех подробностях о проишедшем, и не раз, во время рассказа, в задумчивости чесал свою холёную бороду, а иногда, забывшись, и подёргивал, в сдержанном напряжении мыслей.
Были объявлены дни потех, в ожидании поправки Освальда Чархальма, и во здравие его. Чес уже перестал удивляться и застольям, и златотканным нарядам утром на руках Ирмы, и позабыв даже поручение, с которым отправил его в Дом Грома Раджниш, с головой и до беспамятства окунулся в творящийся ежедневно разгул. Всё новые забавы, потехи – с каждым днём всё бесстыднее, всё кровавее. Он совершенно сдружился с молодыми инквизиторами Дома. Приобретя их привязанность не только за лёгкий на любую авантюру нрав, но и уважение своей меткой рукой, и силой в магии, которой они, хоть и были почти все стихийниками, имели очень слабые навыки, за неимением долгого и упорного труда в ученичестве.
В хмельном угаре, отсутствии обязательств и кровавых потехаха Чес, не замечая сам этого, всё больше походил на исконных обитателей Дома, среди которых похоть, сибаритство и жестокосердие взращивались долгие годы.
_________________________________
    Освальду становилось лучше, он уже мог сидеть на дружеских пирушках, и вполне бодро опрокидывать кубок, хоть ещё и слабой рукой. На радостях этого Вальдштайну объявили ещё не виданную им в Доме Грома потеху – звериную травлю. Прислужники инквизиторов выращивали особую породу собак – массивных, мускулистых, горбоносых и малочувствительных к боли. Нюх у них был так себе, внешность тоже – словно кабан сносильничал безухую ослицу, шкура света железа ржавого, и при этом норов как у рыси, и челюсти по силе сравнимые с медвежьим капканом. Разводились они исключительно на потеху – дрались между собой и с лесным зверьём, и вот здесь им не было равных по слепой ярости и жажде крови.
Наускивали их и на людей. Поморив голодом пару дней выпускали на провинившегося служку или заартачившегося горняка, намотав ему на шею кольца кровяной колбасы, и псины разрывали несчастного в клочья, потом пожирая, вместе с лакомством.

    - Волков с дюжину, три рыси, кабанчики с маткой, два медведя, зайцев без счёта, - знатная будет потеха, - рассаживаясь рядом с Вальдштайном, с флягой горячего вина, весело заявил Сарос, - А ещё сегодня выведут особых зверюг на травлю, клянусь крыльями Фойрра, ты сроду таких не видал!

Чес, в плаще цвета крови, подбитом чёрным медвежьим мехом, и в лихо заломленной шапке, того же цвета, с алмазным аграфом и пышным пучком ястребиных перьев, лыбясь протянул костяную чару под вино.
Роммао налил и ему и себе. Рядом рассаживались остальные завсегдатаи жестоких развлечений.

   - У нас тут, у каждого, по паре тройке собак на фамилии, - продолжал огненный, - Но просто так хлопать, да вопить "Ату!"  не интересно, будем зёрна ставить.

"Ставить зёрна" это была вечная добавка в развлечениях молодых инквизиторов, как чёрный перец в бараньей похлёбке, как лишённый волос лобок у танцовшицы, как скрытый нож за голенищем – придающий пикантности и остроты момент. Деньгами как таковыми не особо они жалились, и для азарту играли на количество зёрен –  крупиц  речного жемчуга. Счёт шёл десятками – кто кому проиграл, тот исполнял мелкую прихоть, обычно глумливую. Лишал потерпевшего, на день, девиц, вина или чего из одежды, заказать орать из под стола козлом, или при всех поцеловать кобылу. Ближе к середине ночи, в самом угарном хмелю, могли загадать и мерзкое – совокупиться с гусем, отсечь грудь первой зашедшей служанке, обваляться голышём в дерьме и перьях. Так что в течении дня инквизиторы очень старались наиграть как можно больше, и придирчиво вели записи, иногда в разногласиях, кто кому должен, разгарались ссоры до поножовщины. Но лишь до первой крови, так здесь было принято отцами основателями, пекущимися что б молодые петухи не перебили друг друга.

    Двор Дома был огорожен, на сегодняшнее развлечение. По одному боку шли скамьи. Когда зрителей стало достаточно, и слуги всем усердно наполнили губки, кому душистым мёдом, кому вином, кому облепиховой настойкой, выпустили зайцев.  Они, белыми, пепельными и кремовыми с рыжиной боками, вздрагивающими ушами и мельканьем лап заполонили всю огороженную арену. Лязгнули, падай решётки, - выскочило с десяток собак. Гавкая громкими, отдающие отзвуком несмазанного железа голосами, напористо прыгая, и хватая длинноухих они рассыпались, обогряя снег первой кровью.
    Это была лишь затравка.
Вскоре остались только псы, тянущие друг у друга только мёртвые заячьи тушки.  Потом на белое полотнище в красных крапах, выгнали волка. Он зажмурился от яркого света, растерялся и был быстро опрокинут и разорван налетевшей гурьбой – инквизиторы разразились недовольными криками.
После него на арене оказались тройка остроухих рысей. Лесные хищницы, стремительно разбежавшись, отчаянно сражались каждая сама по себе, и не одной собаке оставили  глубокие следы когтей своих. Самой проворной даже удалось запрыгнуть по гладкому дереву к скамейкам инквизиторов, откуда её Чес отправил огненным всполохом обратно -  в её тело на лету вцепилось несколько железных челюстей и всё было кончено. Здесь уже ставили зёрна, на количество отметин кошачьих когтей. Служки должны были дотошно подсчитать их. На арену раскалёнными прутами были выгнаны волки. Зёрна посыпались с размахом, счетоводы еле успевали записывать.  Серые держались вместе, более молодых оберегая за спинами. Горбоносые псины бездумно бросились в атаку, и быстро схлынули, встретив противника умелого, но выдержанного. Раз за разом накатывались они волной на серых, нанося укусы. Постепенно волки начали ослабевать под бездушными и падать один за другим, а на смену уставших собак постоянно приходили свежие. Инквизиторы чокались, выпивали, спорили сколько продержится тот или иной волк. Последним остался матёрый, седовато чёрный вожак. Он забился в угол, среди тел своих родных и немигающими, полными безграничной ненависти глазами прожигал бестолковую свору, бравшую напором. Каждый раз когда кто то из псов совался к нему, он, истрёпанный, ждал до последнего, а потом кидался, нанося стремительный укус, и сразу отступал, снова ощерившись.
    - Пять! Шесть! – уже хором считали инквизиторы, ставившие сколько атак продержится волчара.
    - Десять, десять! – хором заорала пьяная компания, среди них и Чес, ставившая на лесного зверя. Тут уже приговорённому даровался шанс – решётчатая дверь за его спиной приоткрылась, волк юркнул, и решётка упала перед беснующимися собаками.
    - Знатный боец, и в людях такое не всегда встретишь!, - восхищённо высказался Леош.
    - Да, да, - ответил Чес, а сам уже смотрел на другой конец скамьи, там, после долгого перерыва, снова сидела в компании инквизиторов Полана Роммао. Из под шапочки соболиного меха выбивались золотистые пряди, румянец алым цвёл на скулах, но не понятно с чего – то ли от азарта травли, то ли от возмущения бесчеловечных правил её.
    - Зацени мою покупку, - дёрнул Вальдшатйна за рукав целитель, - Клянусь душой Фойрра, она отработает каждый грамм золота, отсыпанный за её куцую шкуру!
Свора бесцельно шлялась по арене, бесясь от лишения добычи. Мёртвых волков утащили бограми.
В два звука отрывистый железный лязг, и на кровавом ковре появилась крупная, настороженно присевшая волчица светлой, словно выгоревшей масти.
    - Ставь со мной, я те говорю, дело верное! - жарко зашептал остроухий инквзитору, всё пытавшемуся поймать рассеянный девичий взгляд. Чес, не глядя, бросил на игороный поднос жемчуг.
Увидев новую жертву собаки, с алчным налем налетели, всем скопом, и скрыли волчицу с головой, но тут же расцепились – и два пса остались лежать на месте, легконогая волчица помчалась по кругу, огрызаясь время от времени, на тех, кто наскакивал, её догоняя. Потом припустилась со всех сил, вильнула, и словно сквозь землю провалилась, - псы смешались, возмущённо завыв.
    - Вон, вон тварь!, - инквизиторы, повскакивали с мест, указывая собакам – волчица, собравшись в комок, молча жалась в углу, зыркая растаращенными глазами, понимая, что бежать не куда, и скалясь в напряжённой улыбке.
Первый же собака, добежавшая к ней, жалобно взвизгнула, попавшись в захват челюстей. Остальные, озверевшие кипевшей в них крови охотников, бросались, как волна на скалистый берг, - раз за разом, и откатывались и визгом.
     - Пристрелить сучку!, - громко подал голос Эгберт, когда уже три из собак, носящих его ошейник, повалилась, выкатив синюшний язык, - Это какая то заговорённая скатина, клянусь Пламенем! Тео, признайся, заплатил колдунье что б неуязвимость на шкуру навести?!?
Целитель, радуясь выигрышу, заливисто смеялся.
    - Чес, а в глаз ей, болтом – слабо?, - агрессивно осведомился инквизитор, - Хочу что б её соломой набили, и бросили в трапезной, в растопырку. Ноги буду ложить, когда перед камином посидеть захочется.
    - Да хоть в глаз, хоть нос, - небрежно отозвался мистик, протягивая руку. Служка с почтением подал ему  арбалет, который неустанно носил за ним.
С времён выстрела, спасшего жизнь Освальду, инквизиторы, впечатлённые, часто просили Чеслава стрельнуть куда нибудь в диковинное место, и даже начали сами тишком пыхтеть  у мишеней, пристреливаясь, что не очень нравилось Ларсену, видевшему в этом зародыш своеволия и подрыв устоев  Дома.

    - А верёвку на сожрать ли вам? – возмутился остроухий, - Чес, ты на чьей стороне? Они кучей её завалить не могут – им, убогим, бошки и надо поразбивать!
    - Эт тебе мозги видимо жать начали, и бошку пора разбить, - угрожающе поднялся верзила Миккель, - Купил выблядка некроманта и ехидны, а наши псы, к благородной добыче наученные, должны дохнуть! Чес, стреляй    ведьмачему отродью  в глаз, я тоже хочу ноги на её бок у камина складывать!
    - Я б сказал что у тебя разум от вина помутился, да его не было отродясь, - ядовито прошипел эльф, поднимаясь со скамьи и вытягивая из жемчужных ножен кинжал, - Сам ты ведьмачье отродье, всем известно, что отец тебя с горяцкой шаманкой прижил, на вонючей овчине, так что и тебя, и твоих благородных псов, топтал, не глядя , Фойрр, и все его демоны!
Вспыхнула шумная ссора, которые, как летнии мимолётные  грозы, не миновали не единый день в Доме.
Вальдштайн, ещё заглядываясь на Полану, приняв арбалет, одним махом перескочил заграждение, прыгнув на испачканный снег.
    - Куда полез, Чес!?! Загрызут!, -  крикнул Леош, оторопев, - Они ж безпамятные!
Псы, оглянувшись, грязно рыжим потоком бросились в сторону мистика, не разбирая кто это, с одним лишь желанием – рвать! убивать!, забыв даже на время про волчицу.
Инквизитор, дождавшись их последних прыжков, так что, Полана уже прикусила себя за палец в тонкой замшевой перчатке,  исчез со своего места.
Несущиеся собаки, очумело вертя головами и не переставая лаять, всем скопом, с налёта, с хрустом, облабызали сосновые доски заграждения.
Инквизитор с арбалетом оказался от них метрах в десяти, продолжая идти. Морозный ветер перебирал чёрный медвежий мех на алом плаще, и соколиные перья в алмазных брызгах аграфа. Глаза инквизитора горели шальными янтарными искрами, сумасбродными, бесшабашными.
    - Не отстреляется от них всё равно, - проговорил Сарос, зачарованно не отрывая глаз, словно зрачки его пришили к разворачивающемуся чёрно красно алому полотну, - Десятка два там.
Странное дело, никто из инквизиторов и не подумал полезть на помощь или хотя бы кликнул слуг, раскалёнными железными прутами, которые обычно разнимали самые яростные собачьи своры. Все настолько привыкли к зрелищам на грани смерти, что и брат, идущий с ней почти рука об руку, был очередным острым развлечением, театром, вызовом их впечатлительности и терпким, горчащим спиртом, влившимся в утомительно сладкую повседневность праздности.

   Чес, едва обернувшись, выстрелил в первого очухавшегося пса, рванувшегося на него.
На ходу перезаряжая арбалет он всё смотрел на волчицу, золото с черьню плескалось в его глазах.
Горбоносые псы, не понимающие как этот странно пахнущий чужак так обдурил их, увильнув от зубов, вскидывая комья розового снега устремились в погоню. И снова инквизитор ушёл у них из под носа, использовав псионный скачёк.
    - Не хочет волчаре шкуру рвать, в глаз сейчас добьёт, - уверенно сказал Миккель, как и все стоявший столбом,  - Ставлю два десятка зёрен, что она будет цела целёхонька!
    - С такого то расстояния уж точно не промахнётся, - поддакнул Леош.
    - Чес никогда не промахивается.
Оказавшись в тройке шагов от волчицы, натянутой как струна, Вальдштайн поднял арбалет, прицеливаясь в неё. Хитро мелькнул хмельной янтарный глаз. Развернувшись инквизитор выстрелил по крупной собаке, забегавшей сбоку – прострелив сердце. А остальную летевшую свору опрокинул и отбросил, под жалобный визг, выпустив с обеих рук покрывало огня – жгучее, неукратимое.

Отредактировано Чеслав (2019-06-27 04:21:15)

+1

3

Волки нашли их быстро - гадючьи гнездовья под гнётом земли, покинутые обиталища мертвячьей склеры, проросшей глубокими язвами-оспинами по ещё живому телу. Из тёмных разломов тянуло бедой, сыростью и тленью, зверьих следов рядом было не найти - дичь шугалась опустелых логовищ, и матери-волчицы не отпускали щенков играть близко к ним. Послать разведчиков решились не сразу - лазы были узкие, для одного, ни оружия с собой взять, ни зверьей ипостасью оберечься.

- [Йен-… Йенси!]

- [Да тяну я, не дёргай!]

Волчица трясущейся царапающей хваткой вцепилась в протянутую руку и выволоклась на солнце - грязнющая, пополам в земле и скользкой липкой гнили.

- [Больше не полезу,] - узлы сырых верёвок на поясе не поддавались дрожащим пальцам - Йенси резанул ножом.

- [Учуяла?]

- [Нет. Ни дг'ожи, ни звука. Только темно и тесно, и смрад, как от людской не пг'икопанной могилы.]

- [Подождём Рашиди. Если и у них хорошие вести, то-…]

- [Да, да, ты говог'ил - даже змеи не бг'осают ног', если кубла не г'азвог'ошить. Тепегь' то ли беды жди, то ли биг'юзы г'азводи для костег'ищ.]

- [Да уж хужей-то не будет. Даже Маат не помнит, чтобы они уходили, а она воевала уже вся белая и без половины зубов. Или это ей как раз на Медвежьем яре щитом прилетело…]

Ни Рашиди, ни Атсу, ни прочие из посланных следов заразы не нашли - но не было радости без беды: пусть дичь стала возвращаться с уходом склеры, даже поределым остаткам племён, собравшимся вместе, было не прокормиться осёдло на одной земле. А стая-то меж тем росла, множилась по людскому городу, ширилась дичалым заливистым кличем по улицам и дозорным высвистом поверх гретых солнцем крыш, выливалась пёстрым бегом за ворота и вставала лагерями окрест его стен, цветилась шатрами и ложилась по степи россыпями ночных костров. Пожар зимоборский, как и всякая поначалу страшная рана, зарубцевался в памяти, остался болеть и смутно жечь - но стая жива в который раз, и звуки щенячьей возни у костра снова становились привычны злоскалым волкам.

х      х      х

Раскрас праздничный, с чернёными провалами глаз, растянутыми сажей на пол-лица, с каплями бирюзы на скулах и хмуром лбе, с охрянными полосами восточниковых цветов - растёршийся и поблёкший за ночь неуёмных плясок и после - спешной, взахлёб, любви; патлы молочны, отросшие длинно, ниже пояса - не чёсаны, и Ярса нервно драла их пальцами, распутывая колтуны. Лук, ставший уже привычной тяжестью в довесок к мечу, сейчас лежал рядом на склоне крыши, ненатянутый, теплился можжевелово - просится в руку, разогнать печали тугим сильным натягом под пальцами, стремительным срывом - остриём в цель.

Она плохо помнила их лица - волки вообще на глаза слабы были памятью, - но голоса и запахи слышала, как сейчас: все пятеро - лошадьми пропахшие, сыромятной кожей, солёной сталью, с человечьим выговором, смешно рыкающим, как у щенков; Райан, с мурчаще-тихими словами, насквозь прохвачен был терпкими травами, горькими корешками, резко бьющим по нюху спиртовым обеззаразом.

- Для кого грустишь, сэни? - полукровый тарл ступал всегда мягчей и тише прочих, лисьим крадучим шагом, - верно в детстве кто-то из старших-неродных палкой или окриком учил за срамную породу, да к тому и видно было, как даже пришлые неплеменные, а племенные особенно, кто не обвыкся и не был давно со стаей, на него косят и шепчутся. И был Сиги чутким, порывисто-дёрганным, с привычкой к собеседнику заходить с подветренной стороны и с сычиным пустым взглядом - насквозь, уходящим от глаз, цепляющим периферийные перемиги-шорохи.

- Сам знаешь, если от чужого слуха пг'ятаешь, - человечьи слова привычно ложатся на язык; она, как сейчас помнила, следила тогда чаек с крыши - птицы летели с моря, на летний стан - тоже почуяли живой ветер.

А от балабола-сороки Мирко, с его цыганской поспешной трескотнёй, слетающей в фальет, с дурацким этим его золотым клыком, вечно тепло тянуло нагретым песком и смоляными благовонными шариками, которые он таскал с собой.

- На тебя же Харран хвост махрит, - Сиги, ещё подходя, почуял прекрасно, что белянка Харранновы финты заметила и что Харран это заметил тоже и без дела ночью не сидел.

- Да для какой мне он заботы… - Касьян, с голосом напевным, глубоким, как звон колокольный, пах чисто, фарфорно, освящённой водой.

- А твоя забота без хвоста, значит?

- А чего ты мне душу взялся пытать? Не салаф, чай, - Осберт вонял куревом, за это Ярса всегда рядом с ним морщила нос, и короткие обрывистые фразы он каркал голосом резким, подранным.

- Того, что тебе тут только я и скажу, что в сердечности такой худого нет. Ну, понимаешь, - он тогда всё ножик в руках вертел и по словам к скуле лезвие плоским приложил, про свои редкие у взрослых волков голубые зенки - у него в материну людскую стать. - И только я тебе скажу, что ты дура так с этим маяться.

И Гильем, басистый, осиплый к последним годам, со словами и прикосновениями скупой и неторопливый, - пах спокойно и тепло, ладанкой - а ещё не оттёршейся присохшей кровью, горелой плотью и пепелищем, как и все они - но Ярса уже привыкла.

С Сиги они много наговорили всякого: она - нескладистого, огрызливого, он - наставительного, но без упрёка. Говорил ещё о том, что волки, не южане, решили уже на следующую луну разведывать родные земли, уходить вверх по реке и за неё - и что не вред бы и ей прогуляться до граничных краёв и повынюхать, что там да как.

х      х      х

- Рыцек! Оглохший ты, что ли?

В тесных проходах подвальных псарен задохнуться можно от злобы - эхом бьётся об стены яростный собачий гвалт, летит далеко по коридору, вырываясь вверх, на крутую лестницу, надсадный, отупелый вой бесящихся с голодухи псин, которых изводили на кровавую жажду перед очередной травлей. Из соседнего стеной зверинца подвывают хрипло и с взвизгом большие дикие кошки, басят рёвом медведи, и громче, бросаясь широкой грудью на глухо стоящие решётки, не чуя раскалённых багров, медведицы - эти, оставшиеся без детёнышей, погибших при берложном окладе, свирепей и бесстрашней самцов.

- Да ты б ещё тишей звал, дозвался бы... - бормотал служка, званный по рождению благородным именем Мауриция, а в дворних кликавшийся всяко по-куцому, если не на "пшёл". - Старый хрен...

Только один теперь в хозяевом зверинце угол тихий - волчий. Раньше-то, ещё с полмесяца назад, эти тоже заливались так, что душу наизнанку и воском уши заливай, но как подселили к ним чернубурку с проседью, гривасту, крепкую костяком, в холке вышей любого самца - так и завяли, соколики, дай Люциян какая его тварь там тявкнет раза два за ночь. Но в то крыло даже старый Сыльван, бывший выжлятник, по слухам, раз молодого панича спасший от волка чуть не жизнью своей, не любил надолго захаживать: странно было и чудно, что дикий зверь на человека лая не подымает, не бесится с запаха охочей псины и не затевает меж собой грызливой беззлобной свары; недоброй чуйкой возилось в груди, морозило неподвальным холодом от бессловесного, давящего темнотой, подспудного - полыхом болотных глаз, прожигом внимательных взглядов из мрака клеток, тихим, на выдохе, хрипастым рокотом.

Появились опосля ещё в волчарне два молодка, обыкновенных серо-бурых - только горбатой холкой взрослому мужику под рёбра, эти вышли даже крупней матёрой волчихи, у обоих - дырки в ухах, как от бирок. Можот, думал Рыцек, чтобы шкуру клеймом не портить, - хотя такую шкуру уже сложно попортить, даром, что зимняя богатая шуба - тут пожжённая, точно лишай выстриг, там прямо по морде пришлось, не зарастёт шерстью, сям цапина широкая.

- Возьми Микола и живо на нижний двор, - доезжачий, главный над псарней и заодно над зверинцем, сам никогда никакого дела не делал, по благородной старости и по нерабочей правой руке, за которую, по тем же слухам, его волк на охоте и зацепил - половину пальцев отгрыз по костяшки, - там зверину новую привезли, господнюю. Смотрите с баграми не увлекайтесь, она дорожей вас обоих стоить будет.

К телеге, запряжённой четвёркой крепких тягловых, туго натянутыми цепями была прикручена клетка. Рыцек заглянул под парусину. Зверь жался в тень и смотрел на человека, не мигая, зелено выблёскивая внимательно расширенными зрачками.

Звякнули отпущенные цепи, стянули брезент - Рыцек только было подался рассмотреть животину при свете - грохнуло, ещё раз, взяли с места лошади, шуганутые шумом и людским ором - клетка рухнула с повозки, а огромная, белая, как лунь, волчица, забилась об прутья дальше, выламывая покорёженную дверь. Истошно вопил придавленный клеткой мужик.

- Баграми, баграми её! Огня тащите! У, сука! Назад! - загомонили все разом, тыча в зверя штыками, чтобы не лез руку отгрызть, и пытаясь выскрести из-под тяжеленной, специально под людоедов, клетки не унимающегося Флавуша.

Возились с мразотной сукой больше получаса, пока не вытащили бедолагу с переломанными ногами, не выправили нормально клетки, не заперли надёжно двери и не оттащили в волчарню. Рыцек подобрал сброшенные, с узлами намертво, кольца верёвочных пут.

- Выбралась… - пробормотал он, насчитывая в пустой клетке три петли.

- Ну даёт, - Микол присвистнул. - Умна сучка.

Волчица оказалась такой же, как чернобурка и братья-серяки - рослой и с ухами дырявыми, но что там Сыльван про цену сказывал - ясень пень, что стращал опять за просто так, потому что новая белянка оказалась такая же подранная и пожжённая, как и другие матёрые.

Перевозную клетку прицепили дверь в дверь к вольеру, подняли обе решётки - и против зверьей привычки шугаться собратьев из незнакомых стай, волчица выскочила сразу, угрюмой горбатой рысью оббежала клетку, щерясь на мелких собратьев, и прильнула боком к одному из близнецов, с которым делила клетку.

- Чёрти шо, - сплюнул Микол.

х      х      х

- Не прекратишь выть - шерсть подпалю, сука!

Попавшийся под руку камень звякнул о прут клетки. Иногда камни прилетали в рёбра.

- Чё, думаешь, самая умная? Распрекрасно ты меня понимаешь, нехера глазами лупать.

Волчица беззвучно растянула губы в дрожащий оскал.

Может, это ей было наказанием за предательство - шла к людям, и от людей ей расплата, позором за позор, - думала Ярса, когда ловчие встали на первый привал. У неё было много ночей, чтобы вспомнить и то, как из стаи уходила, поджав хвост и пряча глаза, отвечая на благостные напутствия и прощания отрывисто и нервно, и то, о чём в последый раз с своими людьми говорила - что или сама вернётся и их отыщет, или не встретиться им уже.

Всё немногое волчицыно добро, вплоть до серёг и янтарчин из долгих кос, волчатники забрали себе и перекидыша продавали как зверьё для потешной затравы псами, подставной охоты или выставления в клетке, - впрочем, лукаво заявляя покупателям, что лютоволк не зря стоит втрое дороже простого - тварь, мол, хитрости необычайной, умнее и способней любой собаки, а силой превосходит матёрого борова.

Белянка, и вправду, об решётки долбилась знатно, опрокидывала клетку и трясла замки - пока совсем не ослабела от урезанного, чтоб не бесилась, и так негустого пайка и постоянных огревов палкой. Ловчих она всё-таки слушала и рыскала по вольеру зверем, когда приходили покупатели - ей и самой охоты не было в слишком надёжной клетке оставаться - и интерес на чудного зверя нашёлся быстро, не то от его грозного вида, не то от льющейся ручьём болтовни браконьеров.

х      х      х

На всех волков приходилось четыре клетки, к ним две пустые - для перегона на время мытья, так что выбраться из зверинца была одна дорога - на убой, когда выбранного хищника баграми загоняли в узкую перевозную клетку, которую надёжными крючьями прицепляли к ходу на двор - и только потом поднимали решётку.

- [Нельзя полной луны ждать,] - горячо зашептала белянка, как только отзвучал лязг ключа на другом конце коридора. - [Увидят, что мы не звег'и - и на костёг'.]

- [А им не похрену?] - цыкнул из своего угла их общей клетки Шарри.

- [Лишняя забава - псам нас скормить,] - поддакнул с другой стороны Шадхи.

- [Я лучше знаю.]

- [Это откуда?]

- [Знаю и всё, пг'идуг'ок вшивый.]

- [Да я с тебя же вшей подцепил, у меня ещё вчера-]

- [Заткнулись,] - глухо каркнула из темноты Менса. И после долгого обиженного сопения переярков добавила: - [Что там про костёр?]

- [Мы для них хуже звегь'я. Не будем г'исковать.]

- [Niltsan. Но двери тут крепкие, не вскроешь. С оврага того, куда они нас загоняют, тоже не выскочить - высоко и с копьями ждут, чтобы свалить обратно. Разве только когда вытаскивают в эту, тесную.]

- [Тепегь' моя очег'едь будет туда идти. Шагг'и удег'жит г'ешётки, я отцеплю кг'ючья. Г'азбег'ёмся с людьми и забег'ём ключи.]

- [А если не получится?]

- [Тогда всё одно помиг'ать.]

х      х      х

Они жрали всё, что давали, радые уже тому, что мясо не было тухлым, и берегли силы - а Ярса, различающая людскую речь гораздо лучше состайцев, слухала внимательно и чутко. К бариновой покупке и вправду стали отстраивать во дворе лавки и заграждения - служки жаловались на спешку из господней прихоти; ещё день, два, и быть им на воле - живыми или мёртвыми.

Первым в то утро проснулся Шадхи. И сразу за ним - вся стая, потому что Шадхи поднял такой ор, что и на улице какая-то дворняя Марыська чуть ведро не выронила - и заспешила искать милого-Миколку - шептать тесным голосом про осерчалых духов и домовых, что в подвалах человеками воют, пока конопатый псарь, серьёзно слушая, успокаивал её за все места и разбираться с приблазнившейся девке нечистью не торопился.

- [Где он?] - Шадхи задыхался, повиснув на прутах решётки, разделяющих их с Яр загоны. - [Где он?]

- [Не-… Не ог'и,] - у Ярсы от смены ипостаси в голове все андерильские колокола зазвонили наперебой, так что от такой божьей милости уж выть захотелось - знать, не просто так она не запомнила, как уснула - но додумать не успела, тоже учуяла - Шарри в клетке не было, а доски ещё пахли людскими сапогами. Растревоженные голосом вожака волки подняли вой, заметались по клеткам. Менса зарычала из своего угла - но Шадхи как разум забыл, скулил имя брата, а в Ярсу, подползшую успокоить, вцепился намертво. - [Тихо, тихо,] - испуганно шипела Ярса, судорожно обнимая оставшегося одиночкой близнеца. - [Тише ты, Г'андон, ничего с ним не сталось, не одного его забг'али, видишь?]

- [Замолчи,] - словом повторила старшая, - [и меняй шкуру. Мы без него отсюда не уйдём. А ты сейчас своим ором всю стаю человечью сюда сгонишь.]

х      х      х

Микол, от которого девица упорхнула после первого же окрика глазастой ключницы, лениво направился к псарням и сперва вместе с Маурицием, вперёд не торопящегося подыматься Сыльвана, обошёл всех господних собак, поменял воду, оставив, по велению старшего псаря, без еды - сегодня им предстояла травля.

Волчки встретили их беспокойной вознёй и нервячным, с вылетом в лай, рычанием - даже матёрые взбудораженно мерили шагами клетки и щерились на людей - точно знали, что сейчас их будут тащить на убой. Серых забрали с дюжину - и остальные слышали, как они умирали. Шадхи снова начал подскуливать.

Серая верно угадала, что хозяин пожелает испытать свою новую игрушку: псари, выпустив единственного помилованного, подкатили клетку к её вольеру, и один из людей стал отгонять от неё прочих волков. Ярса себя ждать не заставила.

- Чур! - взвизгнул Сыльван, роняя из здоровой руки багор.

Рыцек ажно зажмурился. А потом, вместе с остальными, так и остался стоять с открытым ртом и таращиться, как явившаяся заместо волчицы деваха, совершенно нагая, как ведьма, просунула руку меж прутьев клетки и стала разбираться с пристёжками-крючьями. Волки на чаровницу бросаться не думали, точно и не чуяли человека - а белянка меж тем уже отцепила клетку и стала медленно, дрожа от напряжения, откатывать её от вольера, чтобы выскочить в прореху.

Мауриций первым догадался отпустить заглушку - дверь отцепившейся клетки грохнулась вниз, едва не пришибив деваху, но перевёртыш всё равно вцепилась в прутья - и тяжеленная чугунная решётка, которую обычно поднимали двое мужиков, стала медленно, дюйм за дюймом, отъезжать вверх. Сбледнувший Рыцек повис на двери с другой стороны.

- Убью! - гаркнула Ярса. Парень дёрнулся, но с решётки не отцепился.

Тут уже и Сыльван отмер, подхватил багор и черенком саданул девку под рёбра так, что та со рваным скулежом скрючилась на полу клетки. Дверь захлопнулась, Микол лязгнул задвижкой. Люди стояли, отдыхиваясь - прочухалась и белянка - вскочила, просунула худую руку в прорехи решётки и цепанула одного из псарей на пояс, едва-едва не дотягиваясь до связки ключей. Рыцек попятился, шарахнулся от теснящихся у решёток волков, сующих оскаленные морды меж прутьев, и, спотыкнувшись, сел в пустую кадку. Двое старших псарей в несколько ударов баграми сбили с нечестивицы спесь - девка сжалась на полу клетки и щурила блескучие глаза на уже предупредительные, не задевающие тычки.

- Oel tspasyang! - рычала оборотница, обнажая прорезавшиеся зверьи клыки, - но не решаясь больше вставать, потому что багры уже целили острым в горло и царапали спину при каждом неосторожном движении. - Tspasyang ngarrrrru-…

- Толкайте, чего встали! - прикрикнул седой выжлятник. - На арену её, ну, оба! Багры держать!

Прицепили и открыли клетку благополучно - а Ярса, от которой убрали штыки, скакнула в зверий облик, щёлкнула напоследок зубами и выскочила на двор.

- Упаси Творец… - выдохнул Сыльван, тяжело грохаясь на лавку. - От чего на старости лет не увидишь… Выдумали господари, а.

- А может-… а может такое быть, - с запинкой выговорил Рыцек, у которого никак с глаз не сходило перекошенное склабистым ощером девичье лицо, - что господа не знают, что она, ну… того?

- Знают, конечно, - убеждённо отозвался Микол, поглядывая на беспокойно мечущихся по клеткам волков и взвешивая в руке багор. - Да и чего она сделает? Её сейчас псины на подстилки себе изорвут, ей ни сиськи, ни даже жопа такая не помогут…

- А ты уж и рассмотрел всё, - пробормотал младший псарь, вспоминая, как неразумная тварь, выблядок, выскалила это своё "убью" почти как человек. - Я сбегаю всё-таки… а то, ну… это…

Мауриций уже скакал вверх по ступенькам, догоняемый стариковскими матюками, - он и думать забыл про других матёрых, оставшихся в зверинце.

х      х      х

И снова, не опомнясь, знакомым страхом - травля лижет пятки, лязг челюстей выжлецких - ближе, ближе - и невыносимый, изводящий и днём, и ночью, загоняющий собачий лай - и снова, как ни нестись ей, карьером бешеным, взрывая снег - не убежать; дурящий кумар охоты не даёт места мыслям, горячая свежая кровь на языке подстёгивает хлеще кнута - и волчица вертится меж собак, огрызается метким укусом и птицей вырывается снова - в погоню и огалтелый взлай, не слыша и не чуя людей. По рыхлому сырому снегу ей скакать легче, а необученные на умную дичь псы не умеют устроить справной облавы - так и водить бы ей за собой всю свору да забивать по одному - но её преследователей занимает кто-то другой.

- Куда полез, Чес?! Загрызут!

Передышка, чтобы приметить и ловкость с самострелом, и магию в уверенных руках, догадаться - и вжаться в угол, дыбить загривок и нервно скалить клыки, когда спаситель подойдёт вплотную; ответом на приветственный прицел арбалетного болта - сорванный сиплый рык. Времени мало, из-под стрелы не сорваться - зверь дышит тяжело и хрипло, по капле теряя кровь, и смотрит загонщику прямо в глаза.

- Осторожней, господин! - заголосил один из псарей из-за ограды. - Она-…

Выстрел — в сторону — искристый горячий треск — волчица рванулась прыжком, цепанула зубами за руку, вырывая арбалет — дёрнула раз, другой, прокусила уже тупыми клычьями, капканьей хваткой, перчатку — отскочила, пятясь, когда огнянник вдруг отпустил - и обратилась. Бледная, глаза-уголья в пол-лица - схватилась взглядом, смазанно, быстро, и помчалась дальше, сжимая трофейный арбалет в когтистых пальцах. С мокрым хлюпаньем - болт из собачьего трупа, привычным движением - на лоно самострела, щелчок взведённой тетивы - и остриё, с которого ещё каплет алым, метит людской девице куда-то под горло.

- На месте стой! - глухо рявкнула Ярса, не сводя с инквизитора пылающих глаз - нагая, кровью изляпанная, босыми ногами по щиколотку в обагрённом снегу.

Отредактировано Ярса (2019-07-20 18:42:35)

+1

4

1. Неугодный гость.

    Если бы Луна, обходящая свой круг по морозному небу, могла заглядывать в душу Ларсена Роммао, то она б замечала, с безнадёжьем и тихой горестью, как темнеет на гордом сердце его, с каждым днём.
Думка вряжья, умышление коварное, как зародыш гада болотного вынашивалась в нём, подчиняя и травя самолюбивого инквизитора. Всё, что по кусочкам, по щепочке, скрепляя  потом и солёной кровью, кнутом и ласкаю, секирой и монетой звонкою, не жалея живота ни своего, ни товарищей, десятилетиями возводил на горе Ларсен, его власть, казна самоцветная, его Дом Грома – всё могло порушиться рыжеглазым бойким выгостем.

    Бывали у Роммао и часы просветления. Словно больной, на время позабывший о своей хворобе, снова тогда с удовольствием распоряжался он вечным праздником, хмельным и распутным, что не прекращался в замке о любую пору. С гиканьем бился секирой на ристалище, хохотал с молодёжью, упиваясь золотистым вином, алчно сводил расчёты с горняками бандитами, сыпал мешкам золотой песок, лобзал покорных теллинских рабынь.
Мнилось ему тогда, что зря грызёт его тревога, зря знобит. Вот же, Вальдштайн, такой же как его недоросли – азартный балагур, что швыряет чужие сокровища, без печали откуда они добыты, любитель охотничьей потехи и бедовых девок. Но в один момент  брякнет слово Чес, аль счудит – как иглой будто проткнётся ларсеново сердце, и пойдёт до основания трещинами.
Очнётся инквизитор, взглянет пристальней, вслушается… А Чес уже соловьём разливается о драконьем народе, что летя застилают крылами вечное небо, об искушённых в уловках обольщения ведьмах, о некромантских ратях, о перевёртышах, что хоронятся в лесах, и  зверей как себя понимать могут, о жарких ламарских топях, озёрах где вода зеленее изумруда, и живут змеи что могут проглотить человека, о морских неистовых бурях, об отчаянных схватках с разбойными ватагами, и праздничных флагах над королевским дворцом,  - замерли лица, опустились руки с поднесёнными кубками, зачарованно впились глаза в рассказчика. Ларсен, видя всё это, наливался чёрной желчью, и теряясь в ней разумом уходил поспешно, что бы не выкрикнуть, на всю залу, грубое слово.

    В костёр его тревоги подкидывали хворост и другие пожилые братья.
    - Ты Роммао, встаёшь поздненько, потому что в винопитие невоздержан, а я, по слабости пищевода, до утра иногда вечеряю, - в разговоре за вечерней трубой душистого табака как то сказал Ларсену лысоватый Титус Араш, - Так вот видал я, уже не разово, как гостеюшка наш, ранней пташицей, по надворотным башням шляется, с какой то мудрёной астролябией.
    - Сказывал он мне, что от самого Консула указ – составлять карты ориентирные, что б мистики могли их читать, и по нужда Инквизиции  из Игнис рассылать отряды.
    - Вот вот!, - Титус сердито выпустил облако дыма, повисшее над его главой как нахлобученная шляпка подберёзовика, - Так ты сам подумай, что с нашим укладом станется, когда любой маг, только из за ученической лавке поднявшийся, сможет к нам сюда, на сытные хлеба, заваливаться.
Кручинно вздохнул Ларсен.

    Проходя в коридоре, на шум голосов задержавшись, застал он нечаянно ссору здоровяка Ульрика Чархальма, с младшим из сынов своих – Микелем.
Оба взъерошенные, гневно красные.
    - Ты брат, только послушай, что это Фойррово семя удумало, - громогласно обратился к Ларсену старший, - Чувствую, грит в себе склонность, к алхимической мазне, - передразнивает сына, - Когда милсударь Чеслав соизволит отбыть в привычную дислокацию, желаю ему сопутствовать. Паду там в ножки какому нибудь занюханному профессору, который только сладкую водичку по склянкам разливать могёт, и попрошу обучить уму разуму, а то здесь моим талантам не расцвесть.
    - Не так я… - попытался заговорить набыченный Микель.
    - Молчать!! Отец тебе военную науку преподал, не для того, что бы ты в пыльной кладовке носом по книжке возюкал!
Рыкнув невнятное молодой Чархальм шумно ретировался по коридору.
    - Щенок сопливый!, - в след ему бросил Ульрик, - Влодек тоже задурил, - продолжал инквизитор старому другу, всё так же громко, как глухому, - Осерчали меня – мочи нет! Грит надоело мне по мёрзлым пещерам уродцев гонять, да зверей на снегу секать, желаю в жаркие страны, про которые братец Чеслав байки сказывал. Запишусь в полевой отряд, и буду границу заморскоую сторожить, от чудей, апельцыны сразу с ветки трескать и с титястыми бабами голым под Луной плясать, - Ульрик, переводя дух, смахнул со лба взмокшую рыжеватую прядь, - Я ему сказал, что я его сам запишу, кольем в зубы, что б отучился городить чепуху! Ну ты представляешь, а? Апельцынов ему не хватает, баламошке. В полевой отряд он, такой сякой сычев сын, когти навострил, - инквизитор, видя что Ларсен ему не отвечает, сбавил голос, - Ты чего ж, брат, языком залип? Скажи мне, за ради Пламени, что за полевой отряд то такой? В полях лебеду что ль собирать, аль мышей гонять?
    - Нет. Это разъездные отряды, что высылаются не небольшие стычки, и дозором по дорогам ездят. Уль, мы ж, с молоду, таким отрядом и были, неужели запамятовал?
    - Так ведь тридцать лет прошло, брат, запамятовал, немудрено.
Ещё больше кручины навалилось на Ларсена.

    В горнице своей застал он Эгберта. Возрадовалось отцовское сердце. Был старший сын его отрадой, гордостью, прилежным учеником, радуя и нравом и разумением в делах. Ему Ларсен, как выйдет жизненный срок, собирался вручить браздила власти над Домом Грома.
    - Тревожно мне отец, беспокойно, - заговорил ему с порога наследник, - Пол ристалища в мишенях соломенных, с намалёванными кругами разных фасонов. Арбалеты наши все почти повыкидали, и по указаниям Чеса кузнецы уже новых отковали, с каким то мудрёным обратным сгибом, будь он не ладен тридцать три раза. На охоту не захотели сегодня – торчат целый день на стрельбище, ставят зёрна, слушаются Вальдштайна, словно от его одобрения у них меткости прибавится. Сколько лет мы эти арбалеты таскали, как красивые цацки, с сёдел не сторачивали… а теперь это заигавлнейшее оружие инквизиторов, - тфу! Леош с Руджеро за этим краснобаем уже как сявки  по пятам бегают. Того и гляди будут по утрам сапоги языками полировать, да с рук есть.  Делать надо что то, отец, а то мигнуть не успеем –  нажитое,  будущее – всё прахом пойдёт.
    - Что думаешь сделать можно? – сдержанно вопросил Ларсен, накручивая прядь холёной бороды на палец.
    - На Поланку он, как кот, зенки пялит. Побольше ума нашей льдышке, и можно было бы устроить всё преотлично...
    - Ты ж её знаешь- несговорчива как горная коза.
    - Попробую вразумить. Нам, потому что только две окраины - либо повязаться с ним одной верёвкою, либо в могилу свести, - решительно произнёс Эгберт.
Высказал молодой о чём давно уже думалось старому, смутно думалось, с остатками стыда, братских традиций  и совести. Высказал - разбудил гада в сердце Ларсена.

2.Прошлое и сны.

Ночью ворочался Роммао на шёлковых подушках, под балдахином с золотыми нитями. Сны, легковесными пушинками, присаживались в его изголовье, приветно щекотали веки, и вспархивали, вспугнутые  землистым дыханием прошлого.

    Тридцать лет назад, два полевых отряда инквизиторов явились к Дому Грома, что бы очистить его от засилья врагов человеческих. Сведения о супостатах были обрывочными, проводник, взятый из Стшельни, удрал, бросив отряды на середине горной дороги. Стояло прохладное и суховейное лето, синевато лиловые фиалки рыссыпались по скалистым склонам. Инквизиторы своими силами добрались к замку, и на его мосту, сразу, без расследований и переговоров, оказались втянутыми в стычку. Защитники горы сражались с упорством одержимых, до последнего вздоха. Даже умирая они старались вцепиться в наступающих инквизиторов и увлечь их за собою в дышащую бездонной чернотой пропасть.
С трудом, потеряв половину людей, огненным удалось ворваться в замковый двор, где их поджидала новая волна сопротивления – хозяин и приближённые домочадцы. Солнце, протягивающее вниз свои золотые лучи оказалось нежданным подспорьем. Бой был отчаянным, не на жизнь, а на смерть.
К исходу его, из двух дюжин  поднявшихся на гору инквизиторов осталось на ногах трое, и пара, еле дышащие, с глубокими рваными  ранами. 
Ларсен, во сне тревожно крутивший головой замер. Его крупные губы принялись беззвучно двигаться – во сне, скинув осевшие годы, он, молодой квестор, снова вёл последний разговор с хозяином Дома Грома.

    - Где питьевая вода и кладовка еды? Лекарские зелья? Отвечай!, - Раммао, тяжело опираясь на перевёрнутый стол – у него пробито стрелою бедро и он еле стоит,  возле которого сидит мужчина со скрученными руками, нагибается и с размаха бьёт пленника в челюсть.
Мужчина сидящий на полу валится кулём на бок, приподнимается, тяжело дыша и роняет из разбитого рта несколько осколков зубов. У него белые как лён волосы, слипшиеся от крови как грязный войлок, тёмно рубиновые глаза и сероватая кожа, вспухшая на изувеченном лице.
    - Меня, милый друг, посетила одна оригинальнейшая мысль, - облизывая окровавленные губы говорит он инквизитору, - Весь этот балаган сегодня, возможно предисловие к следующей, ещё более пышной главе истории – как тебе? Я, к прискорбию, не сумел обзавестись семьёй, природная неуживчивость…
    - Отвечай о чём спрашивают, мне до хвоста Фойрра ты и твои бредни , - Ларсен подставляет руку с обсидиановым клинком к горлу пленника, - Ещё одно лишнее слово и ты покойник.
    - Ключи вон там, в верхнем ящике рабочего стола.. Но ты, милый друг, ещё оценишь мои слова, спустя несколько лет, клянусь прахом предков, хе хе.
Не слушая инквизитор уже добрался и вывернув искомый ящик на испачканный в битве ковёр, подбирает звенящее золотое кольцо с множеством ключей.
    - Вот этот, из слоновой кости, от сундука нашего целителя, ты найдёшь его на верхнем этаже донжона, с хризолитовой головкой – от трапезной, там и запасы пищи, кха! Много.. много пищи.. – пленником овладело лихорадочное, нездоровое веселье, он кашлял кровью, смеялся, бормотал  на чужом наречие, бегая глазами, по лицу его прокатывались нервные тики, - Ключ с малахитовым треугольником – от кладовой, та россыпь что рядом с ним – от сундуков с золотым песком. Ты знаешь, инквизитор, что здесь, в горе, проходит глубочайшая золотая жила? Я расскажу тебе о ней, ха – ха! Я всё тебе расскажу.. Похожий на крюк – от колодца, он в восточном углу двора. Чёрный кованный – от ларца с долговыми расписками упрямцев из Стшельни… Бронзовый с винтовой нарезкой откроет счётные книги контрабандистов… Куда ты? – Ларсен, приволакивая ногу, спешил к оставленным товарищам, - Ты ж вернёшься? Послушать про сокровища в Доме Грома? Я расскажу.. я всё расскажу.. – на губах пленника пошли кровавые пузыри, - Твои милые друзья очень плохи, да? – выкрикнул он, напрягая голос в след уже скрывшемуся инквизитору, - Я могу им помочь! И ты ведь послушаешь про сокровища?! Ты вернёшься.. – пленный начал хрипеть, путаться в словах, мешая несколько диалектов, - Они очень плохи…, - глаза его потемнели и начали закатываться под белёсые веки, -Вернёшься..

3.Ход инквизитора.

Травлю Ларсен смотрел с внутреннего балкона. Сидел, в кресле,по барски запахнувшись в роскошную соболиную шубу, с просторными рукавами, в такого же меха шапке, украшенной пучком орлиных перьев. Рядом, в лисьем коротком тулупе пристроился Эгберт. Отец с сыном перекинулись приветствием и оба безмолствовали, погружённые в свои думы.
    К утру гад, травивший изнутри сердце Ларсена уснул, и пожилого инквизитора снова обуяла неуверенность. Решиться извести гостя в собственном доме – как? Поднять руку на соратника? Воспоминания о благих делах юности, походах, проникновенном голосе Консула, о славе, братском доверии,  невзогдах и пирушках, подтачивали его недобрый умысел.

    Рассеянно смотрел Ларсен поверх двора, к синеющим в дымке горам, на истребление зверья, равнодушно. Пропустил и волчицу в лунно грязной шкуре. Метнулся его взгляд когда Чеслав спрыгнул на окровавленный снег. Роммао приподнялся. Верные псари, державшиеся возле него следили за движениями своего господина, готовые броситься в дело по первому полуслову, жесту.
Ларсен на финты мистика только крепче зубы сжимал. Но поток огня, откинувший собак поразил его в самое сердце. Он бросил взгляд на зрителей – кто ухватился за ограду, кто откинулся, оторопев, кто в растерянности держался за шапки – в глазах у всех цвели искры, взывая к сокровенному огню, символу инквизиторов веры и надежды во все времена. Это были не мелкие застольные шутейки, запалить щелчком пальцев подол пробегающей девке или осветить горницу вспыхнувшим очагом – на такие проделки были и неучёные  молодцы Дома способными. Это было всплеск, цвета красного золота, густой, стремительный, жгучий – под надрывный визг горящих собак сердце Ларсена словно сжала ледяная рука, и увидел он воочию как пред ним рассыпается Дом Грома и остаётся у него в руках лишь пригоршня стеклянных камушков, ускользающих рыбками сквозь пальцы.

    - Да это.. ведьма?!? – воскликнул поднявшийся рядом Эгберт – Ярса на истоптанном снегу сжимала исцарапанными птичьими руками арбалет.
Ларсен  осклисто улыбнулся. Его колебаниям пришёл конец, голова, умудрённая опытом, заработала чётко и ясно, словно заново заведённый часовой механизм, - Вот и погибель твоя, брат, - мелькнула мысль, - Только б не заподозрил…

    - С ума что ль спрыгнула?, –осерчало буркнул Чес. Клубок огня послушно завертелся на его ладони, готовый прыгнуть и укусить перевёртыша, на которую со всех сторон целились псари рогатинами,- Разорвут!
Но тут раздался звучный, как набат, голос Ларсена:
    - Не трогать !
Все окаменели.
    - Я чувствую, - продолжал он, пока псари поспешно загоняли оставшихся растерянных собак, - Что произошло какое то недоразумение, раз девица, за которую вступился наш брат, чуть не стала жертвой дикой своры.
Инквизиторы сидели примолкнув, не зная что отвечать и как действовать.
    - Подайте смелой охотнице накидку тёплую, и проводите в дом – желаю с ней побеседовать, - повелительно закончил Ларсен.
    - Найди Полану, и растолкуй требуемое поведение, - не оборачивая лица приказал он сыну, - Заартачится, передай, что я выдам её замуж за  бургомистра Алешда, того вдовца с жырным затылком, и семью сопливыми отпрысками от предыдущих жён, которых он развёл по могилам.

+1


Вы здесь » Легенда Рейлана » Личные отыгрыши » Дом Грома